Москвовед встречается с достоевсковедом,
И они идут на обед,
На котором обедают гусиным паштетом
И находят нормальным гусиный паштет.
Москвовед заматывается в красный шарфик,
И в шаль кутается достоевсковед,
И они заказывают маленький штофик,
Первый за сотню лет.
Москвовед с достоевсковедом пережидают бури,
У них есть их Москва, Достоевский, паштет.
Москвовед задумчиво курит
И задумчиво пьет достоевсковед.
Не горька вода, не вкусна отрава,
И зеленая в декабре на дворе трава,
Кризис крадется в арку и направо,
Топ-менеджер лежит на траве двора.
Случается всякое, всякое и такое.
И не такое случается, заканчивается обед.
Московед встает, расплачивается и уходит
И женщина-достоевсковед.
*
Ну и город с двадцать второго башни –
Накропали, высеяли, набредили.
Будто списан у этого, Питера Брейгеля Старшего,
Или Младшего Питера Брейгеля.
«Космос» – мост плашмя. Деревья сникли,
В кронах железное ползет видение:
Гусеница сучит монорельса нитку.
Павильон – «Цветоводство и озеленение».
(Ныне – не знаю: продают видео.)
Бывший раисполком, исполнение рая.
Всё невидимое однажды будет увидено.
Будет узнано всё незнаемое.
Магазин «Магнолия», троллейбус – тройка.
Ращу соляные кристаллы в стакане.
Детская площадка, светофор, помойка.
В землю вонзен шампур Останкинской.
На столе, на полке – книги и Книга.
Хрущовки, сталинки. Шум состава.
Быстрый английский Стивена Кинга
И мерная скоропись полуустава.
Но всякое перемелется слово –
Схлопнется в лопастях вентилятора.
Вот и молчат: голова святого
И святая с коленопреклонным донатором.
*
Врезался плитой базальтовой
В пену моря мордой острой
И полынным дышит запахом
Полудикий полуостров.
Полотенца здесь полощутся,
Как победные штандарты.
А на аккуратной площади,
Как на аккуратной карте –
Открывается под окнами
В золотой тени платана
Статуя кого-то конного.
Видно, местного тирана.
*
Электричка шумит, набегая,
Как будто вскипает чайник.
На засиженной мухами стенке Даная
Висит нагая
Крепкими светит плечами.
(Из журнала «Огонёк» вырезали, не иначе.)
Будочник глядит на нее, не видя
И не мигая.
Лай собачий
Ничего не значит.
В тумбе его заначка.
В пальцах его Овидий.
За забором город, за городом – хорошо: природа.
На заборе граффити про людей и уродов.
Будочник – сам себе начальник.
Ветер доносит собачий брёх с того огорода.
Закипает чайник.
*
Давно, усталый клерк, замыслил я побег.
Слонов умаслил я,
Чтоб лыжи мне они
Приберегли.
Слоны
Намылились со мной.
*
Тех греков – их был целый лес,
Как грядки они в огороде:
Гомер, Гесиод и Фалес,
И Анаксимандр – «О природе».
Кого ни возьми – супермен,
И строил наш мир как из досок
Из воздуха Анаксимен.
За ним Пифагор был Самосский.
Гикет и Экфант, Алкмеон,
А следом идут элеаты:
Идет с черепахой Зенон,
Пред ним Парменид бородатый.
По речке плывет Гераклит,
Еще Ксенофан с Эмпедоклом,
И Анаксагор говорит,
Что их манускрипты намокли.
Софисты – средь них Протагор
И Горгий. Сократ, и четыре
Известны нам школы с тех пор,
Влиятельных в нынешнем мире:
Мегарская школа – Евклид,
Благой Аристипп – из Кирены,
В Элиде Федон знаменит,
Средь киников – друг Диогена,
Как, впрочем, и сам Диоген,
Который на рынке балакал –
Афинский мудрец Антисфен,
Желающий жить, как собака.
*
Тополя желты.
По стерне в дымке заря
Стелется мягко.
Незалежной зозули
Чую «зо-зу» пiд вiкном.
*
Пальто Армани – и шиш в кармане,
Сидит озлобленный на аркане.
Обмен валюты, ушко верблюда,
Кассирша Люда: «Тебе докуда?»
А мне до дрожи, как мне до фени,
От банков, моллов, метро, кофеен.
Пройдет офеня, разящий водкой,
По электричке кривой походкой,
Разносчик книжной пустой заразы,
Не посмотрю на него ни разу.
Но без намека поймет змеюка,
Орлом глядящий, разящий луком.
И сунет книжку в суперобложке,
И, утомившись глядеть в окошко,
Я пролистаю без интереса
О предсказаньях грядущих бедствий,
Инопланетных зеленых бесах,
Живущих с нами и добрососедстве,
Что все воскреснут, что ад, что жало.
– Берите, всюду подорожало.
Мой Агасфер не оригинален:
Сменил вязанье на оригами,
Хотя в чайнвордах и больше смысла.
На бледных лицах проступят числа.
*
Я давно никуда не хожу и ни с кем не дружу,
И прогорклое семя ромашки варю и глотаю,
Наступаю на хвост расписной пояску и ужу,
Уползающему под кровать, а о прочем не знаю.
Что ты скажешь среди потемневших от горестей книг
В комнатушке цветной и обжитой электросверчками,
Что ты скажешь со стенки своей, маразматик, старик,
В проезжающем свете блестящий по-рыбьи очками?
Парят в тигеле неба большую зеленую жуть,
Механизмы идут друг за другом в дождливом мазуте.
Хром скользит, отражает и плавит оконную ртуть
И в асфальтовых порах набухшие капельки ртути.
*
Сияет волнистое зеркало пруда
И меркнет, едва отразив
Зеленую видимую отовсюду
Зарницу повторной грозы.
Деревья столпились у края канала,
Сошлись на большой водопой.
Небесный садовник, любитель фракталов,
Согнал их пятнистой гурьбой.
Лопочут сквозь сон на скрипящем санскрите,
И ветхий ведут разговор.
Небесный фотограф – единственный зритель,
И блещет грозой его взор.
Сверкает беззвучная серия вспышек,
Запечатлевая черты
Всех листьев упавших и капель повисших,
И парковых тропок пустых.
И в линзах дождя увеличились листья.
Разжат диафрагменный зев.
И майка в облипку на волейсболистке –
Красотке из гипсовых дев.
напечатать всё
